Ко мне однажды лев пришел старый мой знакомый

Вдова Льва Яшина рассказала о невидимых миру слезах великого вратаря — Российская газета

Знакомые ребята показали: "Это Лев, выступает за дубль "Динамо". Выглядел он Запомнила, что Лев пришел на танцы в кирзовых армейских сапогах. Двигался на . А вот на тренировке с участием Льва побывала лишь однажды. . У Володи машина, он за мной заезжает, и вперед. Лев Владимирович Лосев (–) родился в Ленинграде, окончил Ле- нинградский .. кого из вышеназван ных, любимых мной поэтов. Уж не мое. И мне отмычала корова: В своём я уме, здорова, Но я дала себе слово Летать до . СО ЛЬВОМ Ко мне однажды Лев пришёл, Старый мой знакомый.

Вот так все аукнулось. Теперь он додумал все до конца. Но его еще долго мучило сомнение, не изобрел ли он велосипед, казалось тогда, что идеи эти должны носиться в воздухе и когда-то где-то должны быть уже высказаны.

Странно, но и здесь отзывы после этого изменились, словно всем что-то стало известно, — работу стали понимать и советов уже не давали. Получилось так длинно, а я просто хотела сказать Вам, что помню Вас и что имя Ваше очень много значит в нашей жизни.

С уважением, Наталья Экслер — С Андреем мы всего пару раз встречались. Я в то время был достаточно зажатый человек, для меня это общение было немного напряженным. Потому что я в диссиденты не собирался. И не собирался заниматься никакой диссидентской деятельностью. Я писал, и я считаю, что это мое. Я писал и рад был, что люди это читают. Тогда, в момент встречи с Андреем, я только думал писать. Я что-то только писал из того, что хотел опубликовать в легальной печати. Именно встреча с Амальриком изменила.

Это же был внутренний цензор! И вот тогда я стал писать. Вот как это было! Андрей запомнился мне молодым, подтянутым, крепким, жизнерадостным, целеустремленным, очень-очень-очень вдохновляющим, я бы сказал, человеком. Ведь вокруг было такое Он был не советский человек, это было совершенно очевидно. Внутренне абсолютно свободный человек — и в поведении, и в речи, и в уверенности, при том что прошел и через лагеря, через тюрьмы и преследования.

Надо сказать, что для образа советского диссидента, если делать такой психологический портрет, я думаю, Амальрик был бы очень хорош. Абсолютно без какой-то претензии на сделку с обстоятельствами, с советской властью.

Я думаю, если с кем-то еще его рядом ставить, такого типа людьми, то Владимир Буковский — такого же типа человек. Вот Буковскому выпало дожить до наших дней, а Амальрик, как вы знаете, трагически погиб. Я не могу сказать, что с Юрием Орловым это было тогда полноценное знакомство, но да, я зашел к Амальрику, когда там был Юрий Орлов, мы поговорили, мы даже успели о чем-то поспорить, дружески так, какая-то легкая, быстрая полемика возникла, но не более.

Я там побыл, может быть, 15—20 минут. После этого я несколько лет Хохлушкин да, был, но я не могу сказать, что это диссидентское направление — Хохлушкин, Шафаревич Очень интересная статья, рассматривавшая разные сегменты этих сил, от военно-националистических до западно-либеральных.

Так вот, диссиденты — они, скорее, были ориентированы на западные ценности: Это были для них своего рода документы-идеалы, которые если не всегда обсуждались, то, по крайней мере, имелись в виду как некая идеологическая основа движения. Речь шла о праве в тех или иных аспектах и терминах. В разговорах с Хохлушкиным и Шафаревичем совершенно иная была лексика, и речь шла о каких-то национальных ценностях, в иных документах — с прямым противопоставлением западным, с некоторым если не прямым указанием и декларацией антисемитизма, то, по крайней мере, с некоей подразумевавшейся шовинистической направленностью.

Вот такая, я думаю, была разница. Недаром мое общение с Хохлушкиным быстро прекратилось, потому что мне это было совершенно не близко.

Я-то из поздних, понимаете, я в конце х общался с этими людьми, и уже диссидентское движение было в некотором смысле на излете, потому что в году пересажали людей из Хельсинкской группы и дальше стали сажать и высылать, так сказать, младодиссидентов типа Вани Ковалева, Леши Смирнова, Володи Тольца. Это уже был излет диссидентского движения. И, начав писать что-то, я не имел никаких контактов и возможностей, а уж дальше и вовсе негде было взять Ведь эти посадки действуют не только напрямую, они действуют и на окружающих — люди бояться начинают.

Что ты, немедленно уничтожь! А вот к началу х все эти аресты уже вселяли страх. Игорь Клямкин, Володя Глотов, Лен Карпинский, который приходил к нам, — происходило некоторое движение в сторону диссидентства. Диссидентами никто из них не стал — их вовремя прикрыли. С некоторыми из них мы до сих пор дружим, с Игорем Клямкиным мы потом книгу большую написали. Но тогда они мне были чужды, потому что я жуткий уже тогда был либерал, и антисоветчик, и антикоммунист, а они же все были левые коммунисты.

И поэтому я по радио, конечно, слышал и о Глебе Павловскоми о [Михаиле] Гефтере, но это все мне было не близко. Я в то время был по своей жизненной позиции, по своему темпераменту ну решительным антикоммунистом! Революционер и борец из меня никакой, но что касается идеологической непримиримости, она была и до сих пор остается.

Элла РЫНДИНА: Лев Ландау: штрихи к портрету [WIN]

И, конечно, я считаю, что коммунистическая идеология — это просто Ну, если уж говорить языком религиозных истин, то это просто абсолютное бесовство! Тут нет у меня никаких сомнений. А эти ребята были склонны искать где-то в этом направлении — в направлении социалистических идей, социальной справедливости, вот это мне совершенно чуждо. Потом, в годы перестройки, в начальные годы после освобождения [из лагеря] были какие-то контакты у меня с ними, но так мы и не поняли друг друга.

И в лагере тоже, знаете, особо видных людей не. Были ребята очень мужественные, очень хорошо Это очень важно было, потому что это говорило о личности, о каких-то личностных качествах. Так вот, я сидел с людьми, которые прекрасно вели себя в лагере в основном. В лагере, где я сидел, до меня были люди, с которыми я лишь потом познакомился Сергей Адамович Ковалев, с ним мы до сих пор в хороших отношениях и могли бы встретиться в лагере, но не встретились.

До меня был там и Анатолий Щаранский, с которым я хотел бы, конечно, встретиться и пообщаться, но, увы, я с ним даже не знаком. Но были ребята замечательные! Знаете, когда входишь в надзорную зону, чувствуешь себя несколько растерянным, потому что совершенно другая после тюрьмы картинка визуальная перед глазами: Ну, привыкаешь к этому, конечно. Меня на первых порах очень поддержал опытный лагерник — Миша Кукобака.

Из рабочих, решительный антисоветчик. Алексей Смирнов… Кирилл Попов, замечательный человек тоже, ну, много, много народу, не все живы, кого-то уже и нету. Проводы в эмиграцию. При том что вы совершенно, я бы сказал, героически наотрез отказались участвовать и в следствии, и в суде.

Может быть, поэтому и долго. А это очень смешно вообще — наблюдать за их потугами создать видимость правопорядка. Понимаете, они это абсолютно, изначально беззаконное действо — арест, следствие по поводу опубликованных текстов — пытались ввести в некоторое русло правового порядка, обставить это пусть демагогически, но с соблюдением некоторых норм типа видеозаписей допросов, обязательного протокола Ну, молчит подследственный, но все равно мы должны задать ему все вопросы, пусть он молчит.

И вот они полгода задавали вопросы, потом, на мое счастье, отправили меня на экспертизу в Институт Сербского, где я провел замечательный месяц, как в доме отдыха. Стояла солнечная погода, кормят лучше, чем в тюрьме, сосиски даже давали, выводили гулять Ну и не тюремные все-таки условия. Моего собеседника по Институту Сербского, он тоже по й статье шел, по-моему, так до лагеря и не довезли, не помню сейчас его фамилию. Потом я его в Америке, в Нью-Йорке, встретил, вспоминали наши беседы в психушке.

В Сербского со мной замечательный человек был, который взорвал своего директора шахты. Он ему в кабинете подложил взрывное устройство, возмущенный коррупцией, но не его взорвал, мерзавец, а секретаршу — пришла секретарша, включила рефлектор отопительный, и он ей оторвал ноги, этот взрыв.

Человек замечательно талантливый — взрывник этот! Замечательно талантливый художник, написал наши портреты.

  • Поэт Лев Рубинштейн об архивах, Сорокине и главных национальных праздниках
  • Львиная доля
  • Лев Тимофеев: «Мой внутренний цензор был убит чтением “Архипелага ГУЛАГ”»

Вот такие тюремные побасенки… Огромное количество лагерных побасенок знает Сергей Адамович Ковалев. Я очень жалею, что я все подбивал его, да так и не подбил на то, чтобы мы вместе сделали книжку, где бы я его расколол на такие побасенки. Как-то мы уже в новейшие времена были в лагере Пермь… Сейчас близкая дорога, час, наверное, езды от Перми, а тогда надо было ехать окружным путем, и ехали мы часа четыре с лишним.

Какое-то мероприятие там было, кино снимали какое-то, не помню уже, где-то в конце х годов. И Сережа в течение четырех часов рассказывал эти побасенки. Это, конечно, была бы потрясающе интересная книга! Незабываемые образы возникали его солагерников, совершенно замечательных. Встреча солагерников по й пермской зоне. Верхний ряд слева направо: А почему довели до лагеря вас? Хотя это уже был год.

Что вообще послужило стимулом к вашему аресту и этому громкому делу, когда уже явно все шло к развалу и распаду системы? Здесь никто не. В чем была причина? Ну что вы — оставить такого человека на свободе было невозможно!

Но они и так уже поздно чухнулись, потому что в самиздате стали ходить мои работы году в м, наверное, или в м, и на Западе первые издания, а меня арестовали только в м. Пять лет все-таки достаточно большой срок. Ничего не вычисляли, не искали… — Обычно в таких случаях КГБ прибегал сначала к превентивным мерам — к вызову на беседу, предупреждению, а потом уже к аресту, если человек не менял свою линию поведения.

С вами же никаких контактов до ареста не было? Мне кажется, что они держали меня на крючке. Есть у меня некоторые соображения, каким образом они получали информацию о моей жизни, о моих намерениях. Это связано с некоторыми моими знакомыми, друзьями, и мне об этом не очень хочется говорить.

Там описаны мотивы и этих общественных движений, и движений моих личных. Возникла ситуация, когда это стало. Наверное, мне Бог дал такой общественный темперамент, что я чувствую всегда, что надо было бы сейчас делать в смысле достижения некоторой общественной гармонии. Гармонии не в положительном смысле, а в смысле исторической музыки момента: Вот в то время надо было говорить. Ну, говорить надо во все времена, но в то время была возможность и была необходимость говорить. После многих лет неразрешенного, после многих лет запрета возникла возможность широкого обращения.

Сейчас никто не поймет этих слов, потому что сейчас хоть кричи. Вот очень точно в свое время Александр Исаевич Солженицын сказал о разнице в смысле говорения между Советским Союзом и Западом. Он сказал, что в России, в Советском Союзе вязкая среда, каждое движение, каждое слово, как вязкое тесто, тянется, не дает широкого движения. А на Западе хоть пропеллером крутись — и никто тебя не увидит и не услышит. Вот сейчас хоть пропеллером крутись — услышат тебя десять человек.

Я думаю, что вот это ощущение необходимости говорения — оно и возникло в начале горбачевской перестройки, когда была декларирована гласность, а гласности не. Но я всегда считался профессиональным литератором, и если моя профессия — писать, и возникает возможность писать, и возникает возможность говорить — ну, вот надо было это сделать. Хотя никто не отменял ни статей Уголовного кодекса, ни опасности КГБ, который ходил за нами как приклеенный, и все эти прослушки, проглядки — все это работало на полную мощность, но это не важно.

Начиная это дело, мы прекрасно… по крайней мере, когда мы с Григорьянцем начинали, мы прекрасно понимали, что если мы выпустим три номера, то это вообще колоссально. Да хоть один, а три — это вообще классно! А если пять, так это победа просто!

Лев Марселю продолжает охранять свое львиное сокровище :)

Просто я никогда не собирался издавать свой широкомасштабный журнал, это просто была попытка воспользоваться ситуацией, попытка реализовать свободу слова. А когда эта свобода слова уже была реализована, я занялся другими делами. Как-то после ссоры с ним мама сказала: Такой урок уважения к старшим и способности к компромиссу я получила в детстве.

Дау присылал деду не без маминой подсказки ежемесячно денежные переводы из Казани с короткими записочками, чему дед очень радовался. Я была девятилетней девочкой в году, когда у него случился инсульт, и его забрали в больницу, где я видела его в последний раз, с трудом упросив доктора пустить меня к.

Я принесла ему пшенную кашу с повидлом, что было редким лакомством во время войны, покормила его с ложки, он смотрел на меня всё понимающими глазами и, видимо, прощался со. Ландау в антисоветской деятельности. Эти сведения об аресте отца используются дальше в деле как непреложный и не требующий доказательств факт. Ведь за вредительство да еще в нефтяной промышленности и расстрелять могли.

Теперь документально подтверждено, что за Л. Ландау велась непрерывная слежка как с помощью завербованных агентов из людей, с которыми он общался, так и посредством подслушивающей аппаратуры.

В самом начале, в исходных данных, наряду с датой рождения и местом работы, сообщается: Так что же скрывает Ландау? Этот вопрос меня озадачил, потому что я никогда не слышала об аресте моего деда за контрреволюционную деятельность.

Я решила провести небольшое расследование и отнесла запрос в ленинградское управление КГБ. Примерно через месяц пришел ответ. Так как я точно не знала, в каком году Давид Львович и Любовь Вениаминовна переехали из Баку в Ленинград возможно, в гг. Через некоторое время из Министерства национальной безопасности Азербайджанской республики пришел ответ: Ваш дед — Ландау Давид Львович, года рождения, проживавший в гор.

Деньги были обнаружены при обыске в тайнике квартиры Вашего деда. Давид Львович себя виновным в нарушении валютных операций не признал, а найденное золото объяснил как свое сбережение с дореволюционного времени. Других данных о судьбе Ландау Д. Куда же делся приговор к десяти годам концлагеря? Это была часть общегосударственной кампании по изъятию золота и драгоценностей. На берегу Балтийского моря.

Дау был не просто близким и родным для меня человеком, он сыграл очень большую роль в моей жизни, в выборе специальности, в формировании характера. С юности физика привлекала меня как наука, которая может объяснить непонятное, вскрыть тайную суть явлений. Конечно, моему желанию стать физиком способствовала не только природная склонность к точным наукам, но и частое общение с Дау, ореол его славы. Я окончила школу с золотой медалью, бегала на лекции в университет и не колебалась в выборе своей профессии.

Мне очень хотелось поступить на Физический факультет Ленинградского Университета, но время для этого было крайне неудачное — весна года, антисемитизм бытовой и на государственном уровне цвел пышным цветом.

Дау, осознававший политическую ситуацию лучше, чем кто-либо, пытался помочь мне, хотя заранее понимал тщетность этих попыток. В июне года он пишет маме: Крепко жму руки. После беседы с Гуревичем стало ясно, что о моем поступлении на физфак можно забыть. Приехавший на несколько дней из Москвы Шальников 4большой друг Дау и моих родителей, стал уговаривать меня поступить в технический ВУЗ, объясняя, что нельзя прошибить лбом стену, а образование, в конце концов, всё равно, где получать, важно, что ты сама из себя представляешь.

Я храню очень теплую память об этом предельно скромном, добром и талантливом человеке, который и в дальнейшем продолжал интересоваться моей судьбой, оказывая на нее немалое влияние. Я подала документы в Ленинградский Электротехнический Институт. Дау немедленно отреагировал на это: Может быть, мне всё-таки следовало бы написать кому-нибудь.

Узнав, что я поступила, пишет: Почти в каждом коротеньком письме не забывает обо мне: Когда я стала постарше, то получала от него такие напутствия и поздравления: Крепко целую и жму руки. Этого, конечно, не случилось. У Капицы были общедоступные семинары по средам, и на них собирались физики со всей Москвы. Мне посчастливилось побывать на семинаре, на котором выступал Поль Дирак, а Дау переводил с английского, а также услышать только что вышедшего из тюрьмы Тимофеева-Ресовского.

Если у меня возникали вопросы, то после семинаров спрашивала Дау дома, и он терпеливо объяснял. Он проповедовал свои теории, что надо заводить любовника в 19 лет, а выходить замуж за третьего любовника.

Как уж он всё это с такой точностью определил — не знаю. Я краснела, бледнела, затыкала уши и даже сбегала от. Но ни это, ни уговоры мамы оставить меня в покое не могли остановить. А когда мне исполнилось 19 лет, он просто замучил меня до такой степени, что пришлось придумать несуществующего любовника, чтобы он, наконец, отстал от. Я всегда была достаточно пухленькой и вечно стремилась похудеть.

Я рассказала ему, что купалась в Черном море при солидном волнении, и поняла, что не могу выбраться на берег: Я ответила, что мне было не до. На мою юношескую влюбленность в Шальникова Дау возмущенно реагировал: Став старше, я поняла — что бы он ни утверждал в своих теориях, он учил меня жить счастливо и весело.

Теперь я понимаю, что беседы и споры с ним раскрепостили меня, сняли свойственную молодой девушке застенчивость и зажатость.

Гумилёв, Лев Николаевич

Когда я училась в 9-м классе, Дау решил заняться моим политическим воспитанием. Он хотел, чтобы я понимала, в какой стране живу и что вокруг меня происходит, вопреки постоянной лживой официальной пропаганде.

Я сопротивлялась, пыталась возражать, что не всё так ужасно, но он объяснял мне, что огромное количество невинных людей сидит в лагерях, и конца этому не. Я робко предположила, что Сталин, наверное, не знает, и тогда Дау просто рассвирепел: Всё это было ударом для меня, я стояла молча, потрясенная. Разговоры с Дау, его воспитание сделало меня другим человеком, я на многое стала смотреть другими, открытыми, глазами.

Дау же не мог мне простить моей веры в Сталина, и уже после смерти вождя, представляя меня кому-нибудь из знакомых, говорил: Этот шлейф долго сопровождал. Прозорливость Дау в политических событиях всегда удивляла. Смерть Сталина в марте го привела многих окружавших меня людей в состояние пессимистического ожидания. Только Дау, единственный из моих близких, радовался откровенно и повторял без конца: Конец х Дау не был жадным и всегда был рад доставить кому-то удовольствие, если это могли сделать деньги.

Однако у него имелись выработанные правила и теории, которым он подчинялся и в отношении денег. Так, у него было расписано в процентах, как он собирается распределять свои доходы. Семьдесят процентов всех доходов а не шестьдесят процентов, как пишет Кора он отдавал жене на хозяйство, 30 процентов оставлял. Из них 10 процентов посылал маме с очень милыми записочками. Вот некоторые из них: Возможно, скоро буду в Ленинграде, но еще толком не знаю.

Привет Эллочке и Зигушу. Очень хорошо отдохнул на юге и сейчас чувствую себя гораздо. В Ленинграде буду, по-видимому, в начале апреля. Крепко жму руки Эллочке и Зигушу. У нас всё, слава богу, в порядке. Надеюсь, что у вас. В начале апреля обязательно буду в Ленинграде, так что скоро увижу всех. Записки писал собственноручно и каждый месяц сам отправлял деньги по почте. Если его доходы уменьшались, то соответственно в процентах уменьшались и посылаемые суммы.

Знаю, что ежемесячно он отправлял деньги физику Румеру, находившемуся в ссылке. И Румер был не единственный. В основном это уходило на такси, подарки и всякие мелочи.

Были всякие смешные истории. Например, Кора купила ковер, положила его в кабинет Дау. И она потребовала с него дополнительные деньги за ковер. Ковер полежал немного у Дау в кабинете, затем Кора сказала, что то ли у Гарика холодно, то ли что-то еще, и забрала ковер. Но тут Дау взбунтовался и потребовал вернуть деньги обратно.