Славные поножи со знаком медведя

Закаленные в крови ножные латы - Предмет - World of Warcraft

+12 к духу, +12 к силе; со знаком медведя (Шанс: %) +11 к выносливости, +11 к силе; со знаком медведя (Шанс: %) +12 к выносливости, +11 к. Если этот пещерный медведь не забрел в здешний лес Дав остальным знак не шевелиться, я тихо, осторожно пополз вперед гардероб пополнился импровизированным жилетом и поножами, перевязанными бычьими жилами. .. Славную шкуру ты надел, - заметил кто-то из стражей. Пояс Солнечной чешуи. [свернуть]. 5. Славная броня . Поножи стихий каменного гребня p.s. комплект к штанам необходимо.

Я ничуть не сомневался в правдивости рассказов рабов об их страшных хозяевах. Тварь, которую мы с Аней только что убили, совершенно определенно являлась динозавром. Почему бы в таком случае здесь не оказаться крылатым птерозаврам или прочим рептилиям, способным улавливать тепло человеческих тел наподобие гадюк?

Далеко к югу, - поведал он, - есть леса и реки, где в беспредельном изобилии водится дичь. Но на тот край наложен запрет. Хозяева не позволят нам вернуться. Люди не стали возражать, но совершенно очевидно пришли в ужас. Силу духа у них отбили начисто; но даже если они и не желают идти под моим предводительством, выбора у них. Хозяева внушают рабам такой страх, что им абсолютно все равно, куда идти, - они уверены, что так или иначе будут пойманы и подвергнуты жуткой каре.

Первым делом надо убраться подальше от трупа ящера. Тот, кто распоряжается садом - по-видимому, сам Сетх, - не сразу догадается, что одна из его дрессированных тварей погибла и рабы разбежались.

Пожалуй, у нас в запасе несколько часов, а там и ночь придет. Если мы будем двигаться достаточно быстро, у нас есть шанс спастись. Мы вскарабкались по скале; это оказалось не столь трудно, как я опасался, - потрескавшийся камень лежал террасами, отчасти напоминавшими ступеньки.

Я полез во главе цепочки пыхтевших и отдувавшихся людей, а Аня шла замыкающей. Взобравшись наверх, я убедился в том, что она была права. Бескрайнее море колыхавшихся трав простиралось до самого горизонта пышным зеленым ковром. Ни малейшего следа животных я не заметил. Северные просторы Африки представляли собой обширную безлесную равнину, раскинувшуюся до самого побережья Атлантики.

Если верить седобородому рабу, на юге находится лесной край, который он назвал Раем. Я быстро зашагал вперед, стараясь задать самый высокий темп. Рабы торопливо семенили следом, пыхтя и кряхтя, время от времени переходя на бег, чтобы не отставать. Но люди не жаловались - наверное, просто слишком устали, чтобы тратить время на болтовню. Всякий раз, взглянув через плечо, чтобы проверить, не отстал ли кто-нибудь, я замечал, как они боязливо оглядывались.

Я почти не вспотел, несмотря на жаркое солнце, клонившееся к горизонту. Для меня солнце отождествлялось с Золотым богом - полусумасшедшим творцом, в одну эпоху называвшим себя Ормуздом, а в другую - Аполлоном, творцом, одержимым гигантоманией, который создал меня, дабы я уничтожал, как дичь, его врагов, скитаясь по векам и странам.

Впереди виднелся невысокий пригорок, не более тридцати футов в высоту. Дойдя до его подножия, я остановился. Все рабы тотчас же повалились на землю, судорожно, с хрипами вдыхая воздух. Пот лил с них ручьями, оставляя борозды на покрывавшей их тела корке грязи. Взобравшись на вершину пригорка, я огляделся. Ничего, кроме безбрежного моря трав. Есть что-то волнующее в прогулке по просторам, где человек еще не проторил ни дорог, ни троп.

Небо на западе залила пламеневшая киноварь. Выше свод небес потемнел, из синего став лиловым. И уже загорелась первая звезда, хотя до сумерек было еще. Одинокая яркая звезда - такой я не видел ни в одну из эпох, в которых мне приходилось жить. Она совершенно не мигала, горела ровным оранжевым, чуть ли не кирпично-красным светом - яркая и настолько крупная, что наводила на мысль, будто я вижу диск, а не точку.

Нет, Марс никогда не был настолько ярок, даже в прозрачных небесах Трои. Да и цвет звезды темнее, чем рубиновое сияние Марса, - мрачный, коричнево-красный, напоминающий запекшуюся кровь. Но это и не Антарес - красный гигант в сердце Скорпиона горит, как и положено всякой звезде. Тут раздался вопль ужаса, вырвавший меня из глубоких раздумий об астрономии. Проследив направление, указанное костлявыми руками моих спутников, я заметил пару крылатых тварей, пересекавших темнеющий небосвод на севере от.

Громадные кожистые крылья чудовищ лениво взмахивали, затем следовало плавное скольжение. Их длинные заостренные клювы были направлены к земле. Вне сомнений, они искали. Крылатые рептилии, летевшие на небольшой высоте, должны были прежде всего полагаться на зрение. Кожа рабов цветом почти не отличалась от земли. Если они не привлекут внимания движением, то птерозавры могут их не заметить.

Люди прильнули к земле, полускрытые высокой травой даже от моего взора. Но мне бросилось в глаза, что металлическое одеяние Ани ярко блестит в лучах заходившего солнца. Я хотел было сказать, чтобы она перебралась в тень пригорка, но времени на это уже не осталось - глазки-бусинки птерозавров наверняка отметят движение.

славные поножи со знаком медведя

Поэтому я пластом вытянулся на вершине пригорка, отчаянно надеясь, что крылатые рептилии не слишком умны и металлический блеск не привлечет их внимания. Казалось, прошли долгие часы, а гигантские бестии все парили в небесах, выписывая зигзаги, как вышедшие на охоту ищейки.

Может, на земле их вытянутые морды и торчавшие на затылке костяные наросты выглядели уродливыми и нелепыми, но в полете птерозавры были просто великолепны. Они парили без малейших усилий, грациозно скользя по восходившим от травянистой равнины потокам теплого воздуха. Наконец они пролетели мимо и скрылись на западе.

Едва они исчезли, я вскочил на ноги и зашагал на юг. Рабы охотно последовали за мной, не хныкая и не сетуя. Пережитый страх придал им новые силы. На закате я заметил в отдалении небольшую рощицу. Мы поспешили туда и обнаружили ручеек, пробивший в земле глубокое русло. Его глинистые берега густо поросли лиственными деревьями. Я взглянул на него сверху вниз - без гнева, но с отвращением. Он настоящий раб - ждет, когда его кто-нибудь накормит, вместо того чтобы добыть пропитание самому.

Славные рукавицы - Предмет - World of Warcraft

Положив ладонь на его худое плечо, я продолжал: Сегодня я раздобуду вам чего-нибудь поесть. Завтра вы начнете учиться добывать пищу самостоятельно. Срезав с дерева небольшую ветвь, я заточил ее с одного конца, насколько мог остро. Юный Крон тем временем с любопытством наблюдал за моими действиями. То, что я делал, вряд ли можно было назвать охотой. Мелкие зверьки, жившие у ручья, еще ни разу не видели человека. Животные оказались настолько непугаными, что я смог просто подойти к ним, когда они спустились к ручью на водопой, и насадить одного на самодельное копье.

Остальные бросились врассыпную, но вскоре вернулись. Минут за пять я успел убить двух енотов и трех кроликов. Крон пристально следил за. Потом я вручил ему копье, и после нескольких промахов он все-таки пригвоздил к земле белку, с писком испустившую дух. Всю эту работу проделал я, поскольку нож был только у меня и я не собирался никому его доверять. Снимая шкурки и потроша дичь под алчными взглядами всего крохотного племени, я с беспокойством взвешивал, стоит ли разводить костер.

Трансмогрификация для девушек

Если здесь есть рептилии, способные улавливать тепло, как гремучие змеи или кобры, то даже миниатюрный костерок будет для них ярче прожектора. Впрочем, кажется, подобных рептилий поблизости не. Птерозавры пролетели мимо больше часа назад, а других, даже мельчайших ящериц, я здесь не.

Кругом одни лишь мелкие млекопитающие да мы, кучка уставших людей. Я решил рискнуть и развести костер - но только для приготовления пищи, чтобы, покончив с этим, сразу же погасить. Аня изумила меня, продемонстрировав, что способна разжечь огонь при помощи двух палочек, пролив несколько капель пота. Остальные изумленно таращились, когда от трения палочки в ее руках сначала задымились, а потом и затлели. Но больше никого огонь хозяев уже не тревожил, поскольку жаркое испускало аппетитные ароматы, которые вызывали у всех урчание в животах.

После еды, когда почти все погрузились в сон, я поинтересовался у Ани, у кого она научилась разводить огонь. Потом, заглянув мне в глаза, добавила: Помимо воли я сосредоточенно сдвинул брови.

Я помню снег и лед и небольшой отряд мужчин и женщин. На нас была форма Орион, ты набираешься сил. В данный момент меня больше заботили другие проблемы. Теперь, утвердившись в этой эпохе, мы можем вернуться к творцам и взять с собой все необходимое - инструменты, оружие, машины, воинов Людей, созданных Золотым или другими творцами и посланных в прошлое, чтобы выполнить за них грязную работу?

Не будь тебя, это чудовище меня прикончило. Настолько глупая женщина, что влюбилась в одно из наших собственных творений. Огонь давным-давно был погашен, и землю озарял лишь просачивавшийся сквозь листву холодный, алебастрово-белый свет луны. Однако его хватало, чтобы я мог разглядеть, как прекрасна Аня, отчего любовь к ней вспыхнула в моей душе с новой силой. Мы можем отправиться туда и провести там долгие часы, дни или даже месяцы, если ты пожелаешь.

Она легонько поцеловала меня, едва коснувшись губами. Аня вложила свою ладонь в мою.

  • Славные ножные латы
  • Славные башмаки

Я невольно зажмурился, но ничего не ощутил. Когда же я вновь открыл глаза, мы по-прежнему находились на берегу ручья в эпохе неолита. Аня буквально окаменела от напряжения. Легко быть отважным и уверенным в себе, когда знаешь, что дорога в континуум всегда для тебя открыта, когда знаешь, что пройти сквозь время не труднее, чем переступить порог. Разумеется, я мог ощущать жалость и даже презрение к этим трусливым людишкам, гнувшим спины перед жуткими хозяевами-ящерами, - ведь я имел возможность покинуть это время и место по собственному желанию, особенно пока Аня остается рядом и может сопроводить.

Но теперь мы в ловушке, путь к отступлению отрезан; в глубине души у меня шелохнулся затаенный ужас перед могущественными зловещими силами, которые грозили мне окончательной, необратимой смертью. Иного пути, кроме дороги на юг, у нас не. Мы шли вперед и вперед в надежде добраться до лесного Рая прежде, чем птерозавры - ищейки Сетха - обнаружат. Каждое утро мы вставали, чтобы продолжить путь к недосягаемому южному горизонту.

И каждый вечер мы останавливались на ночлег под самым плотным лиственным покровом, какой могли отыскать. Мужчины учились охотиться на дичь, а женщины собирали фрукты и ягоды.

Всякий раз, как только показывались птерозавры, прочесывавшие небеса, мы падали на землю и цепенели, будто мыши при виде ястреба. А после возобновляли марш на юг. Но горизонт оставался все таким же ровным и далеким, как в самый первый день нашего странствия.

Порой вдали маячили стада животных - крупных созданий, под стать бизонам или оленям. Как-то раз мы подошли к ним достаточно близко, чтобы разглядеть саблезубых тигров, подкрадывавшихся к стаду. Даже изящные тигрицы воплощали угрозу, а уж массивные самцы с похожими на ятаганы клыками и косматыми гривами казались еще ужаснее. Звери не обратили на нас ни малейшего внимания, а мы предпочли обойти их стороной.

Больше всего меня тревожила Аня. Прежде я ни разу не замечал в ней признаков страха, но теперь она была явно напугана. Я знал, что она каждую ночь пытается установить контакт с остальными творцами - богоподобными людьми из будущего, сотворившими человечество. Они создали меня, и я с все возраставшей неохотой служил им на протяжении тысячелетий.

Мало-помалу я вспоминал иные времена, иные земли, иные жизни. Некогда я уже побывал в неолите с иным племенем охотников-собирателей - далеко от этой бесконечной, однообразной равнины, в холмистом краю близ Арарата.

В другой раз я выводил отряд отчаявшихся солдат из снегов ледникового периода после кровавой битвы с неандертальцами.

Аня всегда оказывалась рядом со мной, часто в обличье обыкновенной женщины того времени и той местности, где я находился, и всегда была готова защитить меня, даже рискуя вызвать неудовольствие остальных творцов. Теперь же мы шагали в Рай - быть может, представлявший собой всего лишь полузабытую легенду, - убегая от дьявольских чудовищ, скорее всего захвативших полный контроль над здешним отрезком континуума.

И Аня столь же беспомощна, как остальные. Иногда по ночам мы занимались любовью - спаривались, как наши полудикие спутники, на земле, в темноте, украдкой и молча, будто совершали нечто постыдное. Наша близость быстро оканчивалась, не успокоив ни души, ни тела. Лишь на четвертую или пятую ночь я заметил, что мать, спасенная мной от наказания, повадилась спать рядом со. На первой ночевке она с ребенком находилась в нескольких шагах от меня, но с каждым разом подбиралась все ближе.

Аня тоже это заметила и ласково с ней переговорила.

славные поножи со знаком медведя

Ты спас ее и малыша. Она весьма застенчива, но пытается набраться смелости, чтобы сказать, что будет твоей второй женщиной, если ты примешь. Меня это не удивило, а привело в замешательство. Она нуждается в покровителе для ребенка и готова в благодарности за защиту предложить свое тело. Я исподволь бросил взгляд на Риву - на вид ей было не больше четырнадцати - пятнадцати лет; худая как щепка, покрытая многодневным слоем въевшейся в кожу грязи, с длинными нечесаными волосами, сбившимися в сальные космы, она выглядела ужасно.

Неся спящего ребенка на костлявом бедре, она молча, без единой жалобы следовала за всеми. Аню, купавшуюся всякий раз, когда нам удавалось найти достаточно много воды и уединенное место, сложившаяся ситуация ничуть не смутила, а вроде бы даже позабавила. И что я не нуждаюсь в ее Моя богиня лишь ухмыльнулась, не отозвавшись ни словом.

И каждую ночь на нас взирала незнакомая пугающая звезда, пламеневшая в небесах, - достаточно яркая, чтобы в ее свете предметы отбрасывали на землю тень; яркостью она даже превосходила полную луну. Она не угасала даже с восходом солнца и сияла в небесах, пока не скрывалась за горизонтом.

Не будучи ни одной из ведомых мне планет, ни искусственным спутником, она просто захватила место на небосклоне среди прочих звезд, леденя душу своим немигающим, зловещим свечением. Однажды ночью я поинтересовался у Ани, не знает ли она, что это за звезда. Моя подруга устремила на небо долгий взгляд; ее очаровательное лицо показалось в сумрачных лучах каким-то угрюмым и землистым. Потом глаза ее наполнились слезами.

Она попыталась сдержать слезы, но не сумела и, всхлипнув, припала лицом к моему плечу, чтобы остальные не услышали ее рыданий. Я крепко прижал ее к себе, чувствуя растерянность и тревогу - мне еще ни разу не доводилось видеть плачущую богиню. По моим расчетам, шел уже одиннадцатый день странствий, когда юный Крон стрелой подлетел ко мне, радостно улыбаясь. Юноша занимался разведкой, двигаясь чуть впереди отряда. Несмотря на утомительный марш и гнавший нас вперед страх, теперь племя выглядело не в пример лучше, чем при нашей первой встрече.

Сказалось то, что теперь они регулярно питались. Тощий Крон явно поправился и стал куда бодрее, чем всего десять дней. Ребра его уже не выпирали, как. Поднявшись с ним на вершину бугра, я действительно убедился, что ровный травяной ковер уже не простирается до самого горизонта, вдали зубчатой стеной вставал лес.

Вершины деревьев призывно раскачивались, словно маня нас к. Голос его дрожал от радостного предвкушения долгожданной безопасности. Мы изо всех сил устремились к лесу и, хотя потратили на дорогу весь день, все-таки вошли под его прохладную сень и устало повалились на мох.

Нас окружали кряжистые дубы и величественные сосны, ели и кедры. Пунктирными прочерками выделялись на фоне сочной зелени белоствольные красавицы березки. Земля совершенно скрылась под мягким ковром мха и перистыми ветвями папоротника. Цветы изящно покачивали головками на ласковом ветерке, а между могучих корней древнего дуба прятались грибы. Нас переполняло чувство безмерного облегчения, полнейшей безопасности, избавления от гнетущего ужаса, гнавшего нас вперед, а теперь бесследно рассеявшегося и мгновенно забытого.

Птицы распевали среди осенявших нас ветвей ликующую песнь, будто приветствуя нас в Раю. Я сел и набрал полную грудь чистого, сладостного воздуха, напоенного ароматами сосен, диких роз и корицы. Даже Аня казалась счастливой. Где-то поблизости журчал ручей, скрытый от нас кустами и молодой порослью, плотной стеной стоявшей среди крепких стволов деревьев.

Из кустов грациозно выступила лань; она мгновение разглядывала нас своими огромными, влажно поблескивающими карими глазами, затем развернулась и умчалась прочь. В тот же вечер мужчины племени, использовав приобретенные у меня начатки охотничьего искусства, сумели загнать в западню и убить дикую свинью, пришедшую к ручью на водопой.

Поскольку у них было больше энтузиазма, чем умения, животное с визгом и верещанием едва не улизнуло от охотников, пока они не ухитрились добить ее своими самодельными копьями. В ту ночь мы пировали допоздна, прежде чем разошлись спать. Аня свернулась калачиком у меня в объятьях и почти мгновенно уснула. Я же при свете дотлевавших углей вглядывался в ее лицо, чумазое и лоснившееся после пира.

Спутанные волосы падали на ее лоб упрямыми кудряшками. Как она ни старалась, ей не удалось сохранить облик холеной богини, принадлежавшей к неизмеримо более высокой цивилизации. Мне смутно вспомнилась иная жизнь, в другом охотничьем племени, где Аня была равной среди равных - неистовой шаманкой, упивавшейся восторгом охоты и видом крови.

Мне вдруг пришло в голову, что не так уж и плохо остаться в этом времени. В полной изоляции от остальных творцов есть свои преимущества. Здесь мы свободны от их козней и интриг. Здесь я могу сбросить со своих плеч тяжкий груз ответственности, которую они на меня взвалили. Мы с Аней можем счастливо жить в Раю, как нормальные люди - не богиня и порождение творцов, а обыкновенные мужчина и женщина, живущие простой жизнью в первобытные времена.

Жить нормальной жизнью, освободившись от творцов, - этой мысли я улыбнулся во тьме и впервые со времени прибытия сюда позволил себе полностью, ничего не опасаясь, погрузиться в глубокий, восхитительный сон. Но сон обернулся кошмаром. Нет, не сновидением - посланием. Мне привиделась статуя Сетха из небольшого каменного храма на берегу Нила. У меня на глазах статуя вдруг замерцала и ожила.

Пустые гранитные глаза стали сердоликовыми, медленно моргнули и сфокусировались на. Чешуйчатая голова повернулась и слегка склонилась. Волна невероятно сухого жара выжгла из моего тела все силы, будто внезапно распахнулась дверца исполинской топки.

Легкие опалило едким серным дымом. Сетх разинул пасть, издав шипение, и я увидел несколько рядов заостренных зубов. Он высился надо мной, стоя на двух ногах, оканчивавшихся когтистыми ступнями. Его длинный хвост медленно дергался, пока он разглядывал меня, как хищник, столкнувшийся с крайне беспомощной и тупоумной дичью. Он не произносил слов - они звучали в моем мозгу. Голос Сетха буквально источал жестокость и злобу, настолько глубокую и острую, что колени мои подогнулись. Тебя послали уничтожить.

Оставь надежды, безмозглый человечишка! Я не мог говорить, не мог далее шевельнуть пальцем, точь-в-точь как тогда, когда был впервые возвращен к жизни Золотым. Его присутствие тоже сковывало меня по рукам и ногам - он встроил в мой мозг такой рефлекс. Но вопреки этому я научился отчасти справляться с подобной реакцией. Теперь же чудовищный фантом поработил мое тело так полно и безраздельно, как Золотому богу никогда не удавалось.

Я с непоколебимой уверенностью знал, что Сетх способен остановить мое дыхание одним лишь взглядом, прекратить биение моего сердца, просто прищурив свои пылающие. Я истреблю их самих и все им созданное, начиная с тебя". Я отчаянно пытался пошевелиться, сказать что-нибудь в ответ, но совершенно не владел собственным телом.

Ужас, вселяемый в меня Сетхом, перехлестывал через край, простираясь за пределы рассудка, доводя до безумия. Я осознал, что взираю на древний ужас человечества, на существо, которое впоследствии назовут сатаной. Смеяться он не умел, но в его голосе я ощутил вспышку жгучего злорадства, когда он провозгласил: Даже в вашем Раю я настигну вас темнейшей из ночей и заставлю молить о пощаде.

Не ждите этого. Быть может, пройдет еще не одна ночь. Но кара неотвратима, и притом скорая". Я уже дрожал от напряжения, пытаясь вырваться из мысленных пут - но совершенно молча, ибо был лишен голоса. Я далее не вспотел, хотя вся моя сила до последней капли уходила на борьбу со злобной волей страшного врага. Наслаждайся крохами оставшейся тебе жизни. Я уничтожу вас всех до единого, и женщину, которую ты любишь, эту самозваную богиню, с вами заодно.

Ее ждет мучительнейшая из смертей". И вдруг я завопил, причем так, что легкие мои будто выворачивались наизнанку. Сидя на покрытой мхом земле среди деревьев Рая, я орал от ужаса, заодно изливая в этом крике и ненависть к себе самому - ненависть, порожденную моим бессилием.

Меня попросили рассказать сон, чтобы собравшиеся смогли его истолковать, я же твердил, что ничего не помню, и в конце концов меня оставили в покое. Но люди были явно встревожены. А Аня смотрела на меня испытующе. Она-то понимала, что обычный кошмар не заставил бы меня издать ни звука. Нам следует углубиться в лес, уйти подальше от равнины.

Тряхнув головой, я проронил одно-единственное слово: Несколько дней мы брели по лесу, следуя вдоль ручья, пока он не вывел нас к речушке, которая несла свои воды на юг.

Теперь уже все мужчины были вооружены копьями, и я научил их укреплять деревянные острия, обугливая их в пламени костра. Мне хотелось отыскать место, где есть кремневая галька и кварц, чтобы можно было приступить к изготовлению каменных орудий. Среди зелени ветвей порхали птицы, радуя глаз яркими переливами оперенья. Неумолчное жужжание насекомых стало привычным и потому незаметным фоном.

Белки и прочие пушные зверьки при нашем приближении взбегали повыше на деревья и застывали, подергивая хвостами, они внимательно наблюдали за нами глазами-бусинками. По мере углубления в окутанный безмятежным покоем лес, страх перед тайным присутствием Сетха мало-помалу угасал. Днем все выглядело мирным и дружелюбным, а вот ночью дела обстояли. Даже сидя у большого костра, дававшего нам свет и тепло, мы ощущали затаившуюся в сумраке леса зловещую угрозу.

Тени метались, как живые. Из темноты доносилось уханье и стоны. Даже деревья казались черными исковерканными фигурами, которые тянули к нам корявые пальцы. Холодные щупальца тумана шевелились за краем светлого круга, исподволь подбираясь все ближе, как только прогоревший костер начинал угасать.

В те беспросветные, жуткие ночи сон бежал от нас, часто прерываясь кошмарами и страхами перед неведомыми и невидимыми тварями, шнырявшими во мраке. Вперед мы шли при свете дня, когда лес полнился жизнерадостным пением птиц и был расцвечен радужными лучами солнца, пронизывавшими листву высоких деревьев, а по ночам сбивались в кучу, трепеща перед неизвестной опасностью.

Наконец мы вышли к гряде высоких зубчатых скал, где речушка - собственно говоря, наш ручей уже превратился в реку - пробила себе русло сквозь монолитный камень. Двигаясь по узенькой тропке, вившейся между рекой и скалами, мы вышли к полукруглой котловине. Казалось, могучая ладонь великана вырвала в этом месте полукруглый кусок скалы.

Оставив Аню с остальными на берегу, я отправился осматривать котловину. Ее вогнутые стены вздымались ввысь охряными, желтыми и серыми террасами, образованными разноцветными пластами гранита. По обе стороны от котловины высились остроконечные скалы, словно прямые, стройные шпили выделявшиеся на фоне ярко-синих небес.

Усеянное валунами дно котловины поросло кустарником и молодыми деревцами, а сквозь эту живую изгородь проглядывали черные устья пещер, зиявших в стенах. Вода и лес под рукой, держать здесь оборону очень удобно - любой подступающий враг будет как на ладони. Не успел я начать спуск, как весь отряд уже ринулся к тому месту, где я стоял. Прокричи свое имя, Рива.

Она лишь крепко сжала губы и, испуганно уставившись в землю, отрицательно затрясла головой. Вместо нее крикнула Аня. Следующим на это отважился юный Крон. Звук отражается от скалы и долетает до нашего слуха. Они явно не желали принимать столь прозаичное объяснение. Никто не сможет бесшумно пробраться через котловину. Они неохотно согласились со. Пробираясь сквозь нагромождение валунов и сплетение деревьев к пещерам, я заметил, с какой опаской люди относятся к этому населенному призраками месту.

Но их суеверные страхи отнюдь не вызвали во мне раздражения - напротив, я почти обрадовался, что они наконец-то продемонстрировали хоть какую-то силу духа и самостоятельность мышления.

Вообще-то люди сделали, как я сказал, но зато проявили недовольство. Это уже не бессловесное стадо, покорное и трусливое. Они еще слушаются - но не беспрекословно, и то хорошо. Нох настаивал на необходимости сложить пирамидку у входа в котловину, дабы умилостивить вещающего бога. Я считал это суеверием и вздором, но все равно помог им сложить небольшую кучу камней. Остальные мужчины собрались. Их тут было восемь, считая Крона и другого юношу. Теперь, когда работа была закончена, их больше интересовал наш разговор.

Если бы не помощь Ани, он бы победил. Вы пришли сюда так же, как и. В этом нет ничего божественного. Тут мне ответить было нечего.

Я знал, что в собственном мире, отделенном от нас тысячелетиями, существуют мужчины и женщины, наделенные божественным могуществом - и вместе с тем болезненным эгоцентризмом.

Все смотрели на меня, дожидаясь ответа. В конце концов я сказал: Но я лишь человек, а голос, отражавшийся от скалы, - просто звук. Нох с многозначительной улыбкой на губах взглянул на товарищей. Что бы я им не втолковывал, эти дети каменного века не сомневались, что узнают бога с первого же взгляда.

Если они и боялись меня, как бога, или опасались эха - вещающего бога, через два-три дня их страхи бесследно развеялись, чему весьма способствовала спокойная, сытая жизнь, которую мы вели. Пещеры оказались сухими и просторными, непуганая дичь в изобилии водилась в окрестностях, и добывать ее было довольно легко. Мужчины охотились и ловили в реке рыбу, женщины собирали фрукты, съедобные коренья и орехи.

Аня научила их находить зерна злаков; показала, как, рассыпав зерно на плоском камне, растирать его сверху другим камнем, а затем подбрасывать искрошенную массу в воздух, чтобы отвеять мякину. К исходу недели женщины начали печь грубые плоские хлебцы, а я обучил мужчин делать луки и стрелы. Крон вместе с другим юношей стали страстными приверженцами ловли пернатой дичи при помощи сплетенных из лиан сетей. Так что у нас не только появилось новое вкусное блюдо, но и материал для оперения стрел.

Однажды ночью, когда мы с Аней лежали в своей отдельной пещере, я похвалил ее познания. Ты разве не помнишь? Смутные образы зароились в моем сознании. Охотничье племя, весьма схожее с тем, которое я опекал. Наводнение, вызванное злобным и опасным врагом. На миг я будто вновь пережил смертную муку, захлебнувшись в кипящих водах потопа.

В пещере было темно: Но даже при свете звезд стало заметно, что Аня вдруг оживилась. Приподнявшись на локте, она настойчиво спросила: Уж если ты не смогла, то я и подавно не сумею. Я буду работать, помогать. Возможно, вместе мы сумеем преодолеть силу, которую он пустил в ход, чтобы заблокировать. Кивнув, я повернулся и лег навзничь. Каменный пол пещеры еще не остыл от дневного тепла.

Как и все остальные, мы устроили себе постель из веток и мха в глубине пещеры. Я покрыл ее шкурой убитого мной оленя - самого крупного зверя, которого нам удалось добыть в окружавшем нас щедром лесу.

Я знал, что здесь водятся волки - по ночам мы слышали их вой. Но к нашим пещерам, расположенным на крутом склоне и огражденным пламенем костров, волки не приближались. Но внутренне я противился. Все в моей душе восставало против возобновления контакта с творцами, которые непременно вынудят нас вернуться к выполнению миссии, взваленной ими на.

Меня мутило от их нескончаемых махинаций при управлении континуумом, от их мелочных склок между собой, приводивших к кровавым распрям вроде тех, что разгорелись под стенами Иерихона и Трои. Как только мы с ними свяжемся, нашей райской жизни придет конец.

И тут я вспомнил о неуемной злобе Сетха, увидел его дьявольский лик и пылающие глаза, услышал его злорадный голос: Сжав ладонь Ани, я закрыл. Лежа рядом, мы вместе сосредоточились, объединив усилия в попытке мысленно связаться с творцами. Увидев свечение, я на мгновение подумал, что нам удалось пробиться.

Но, в отличие от золотистой ауры далекого пространства и времени творцов, это свечение было тускло-красным, как мрачное пламя геенны огненной, как недреманное зловещее око кроваво рдевшей звезды, загоравшейся над нами каждую ночь.

Свечение сгустилось, обретая четкие контуры, словно изображение в наведенном на резкость телескопе, и Сетх устремил на меня безжалостный, полный ненависти взор. Я знаю, где вы, и ниспошлю обещанную кару. Погибель твоя будет медленной и мучительной, гнусный примат!

Он знает, где. По-моему, мы обнаружили себя, пытаясь войти в мысленный контакт с творцами. Мы попали в расставленную им западню. Увы, выбирать было почти не из. Можно остаться здесь, хоть Сетх и знает, где мы находимся. Можно попытаться бежать дальше в леса в надежде, что он нас не отыщет.

При любой попытке войти в контакт с творцами поток нашей мысленной энергии оповестит Сетха о том, куда мы ушли, словно яркий луч лазера в ночной тьме. А если нам не удастся связаться с творцами, мы останемся практически беспомощны перед противостоящим нам чудовищем и его грандиозным могуществом. Мы так и не приняли никакого решения. Куда бы мы ни устремили взор, повсюду маячил мрачный, гибельный призрак.

Наконец, когда свет зарождавшегося дня тронул край небес, Аня устало вытянулась на оленьей шкуре, закрыла глаза и погрузилась в тревожный сон. А я сел у входа в пещеру, привалившись спиной к жесткому камню, и принялся осматривать поросшее растительностью, загроможденное валунами дно котловины. С того места, где я сидел, была видна река, которая неспешно несла свои воды к югу, и небольшой участок берега по другую ее сторону.

Отсюда любого врага можно увидеть как на ладони. И даже малейший шорох будет подхвачен и усилен природным рупором котловины. Несмотря на сияние солнца, тлевшая головешка кирпично-красной звезды не сходила с утреннего небосклона. Один лишь ее вид леденил кровь в моих жилах; ее там быть не. Чуждая этим небесам звезда словно бы возвещала весть, что все идет не так, как следует.

Потом я увидел, что Нох и прочие выбираются из пещер. Старик явно окреп и набрался силенок. Его грудная клетка стала шире, под кожей перекатывались тугие узлы мышц. Даже худосочная Рива чуточку располнела и стала привлекательнее.

Рубцы на ее спине поджили, остались лишь постепенно бледневшие лиловые синяки. Спустившись по крутому склону на дно котловины, я догнал Ноха по пути к реке. Его макушка едва доставала до моего плеча, при разговоре со мной ему приходилось щуриться из-за яркого света восходившего солнца, но от прежнего униженного вида не осталось и следа.

Бок о бок мы подошли к реке и справили нужду на глинистом берегу - равны хотя бы в. Таких мы раньше не встречали. Он отвел меня к тому месту, где заметил отпечатки, оказавшиеся следами медведя, и притом крупного. Мне казалось, что разумнее держаться от подобного зверя подальше. Судя по величине отпечатков, если этот пещерный медведь встанет на дыбы, то окажется не менее семи футов росту. Массивные лапы, оставившие такие следы, легко могут перебить человеку хребет с одного удара. Я описал Ноху облик медведя, его неистовый нрав и рассказал, насколько он опасен в схватке.

К моему изумлению, рассказ Ноха не обескуражил, а, напротив, только раззадорил. Теперь ему не терпелось выследить медведя.

Мы можем выследить его и прикончить. Нох снова подергал себя за бороду, подыскивая разумное объяснение. Я догадывался, что у него на уме. Ему хотелось убить медведя, чтобы доказать себе, а заодно и женщинам, что он могучий охотник.

Но вместо этого он заявил: Куда опаснее не убивать его, чем охотиться на.

Славные рукавицы

Нох наконец-то начал проявлять самостоятельность мышления; рабская покорность уступила место неукротимости охотника. Может быть, он еще станет вождем. И тут мне в голову пришла новая мысль. А что, если этот медведь - орудие Сетха? Огромный пещерный медведь может перебить половину нашего маленького племени, если ночью внезапно набросится на.

Со мной отправились все восемь мужчин племени. Каждый взял с собой по два грубо сработанных копья. У меня через плечо висел лук и полдюжины стрел, связанных пучком. У некоторых охотников имелись примитивные ножи - серповидные обломки кремня, которые удобно было держать в руках. Аня тоже хотела пойти, но я умолил ее остаться с женщинами, чтобы не разрушить едва-едва установившееся и пока шаткое разделение труда.

День выдался долгий и тяжелый, а мне еще приходилось постоянно быть начеку. Если этот пещерный медведь не забрел в здешний лес случайно, то могут появиться и. Но, несмотря на усердные поиски, мы нашли следы лишь одного животного.

Цепочка следов тянулась вдоль реки. Мы брели по берегу под лиственным навесом обступивших поток деревьев. Пестрые пичуги щебетали среди ветвей, а насекомые мелькали перед глазами, словно обезумевшие от послеполуденного зноя солнечные зайчики. Крон взобрался на высокую покосившуюся сосну и оттуда крикнул: Его внезапный вопль напугал.

Юноша яростно молотил ладонями воздух вокруг головы и одновременно пытался сползти со своего насеста. Приглядевшись повнимательнее, я обнаружил, что его окружила туча злобных пчел. Я опрометью кинулся к дереву. Соскользнув, Крон сорвался и обрушился вниз, по пути ломая нижние ветки. Одолев последний десяток футов одним прыжком, я подставил руки, на мгновение задержал его и вместе с ним грохнулся на землю, неподобающе шлепнувшись плашмя.

От удара я лишился дыхания, а мои руки пронзила такая боль, будто их выдернули из плечевых суставов. Пчелы, злобно жужжа, устремились вслед за парнишкой. Все вместе мы изо всех сил устремились к реке, словно за нами гнались демоны, и, забыв о достоинстве, плюхнулись в холодную воду, а разъяренные пчелы зависли в воздухе свирепым облаком, сулившим жгучую боль. Ни один из моих спутников не умел плавать, но все тотчас же последовали моему примеру, когда я нырнул с головой.

Затем из воды высунулись девять голов. Все фыркали, пуская фонтанчики изо рта - мокрые волосы залепили глаза, - и отчаянно махали руками, отбиваясь от крошечных истязателей. Но мы зашли в реку достаточно далеко, и рой завис в нескольких ярдах от нас, все еще заявляя о своих правах жужжанием, но больше не преследуя. Минут пять мы простояли в реке, погрузив ноги в ил и едва выглядывая из воды.

Наконец недовольные пчелы вернулись к своему улью, расположенному у верхушки кроны дерева. Старик покатывался со смеху, указывая на Крона. Лицо юноши распухло от укусов и стало пламенно-пунцовым. Конечно, это не повод для смеха, но мы истерически хохотали до колик - все, кроме несчастного подростка. Мы еще ярдов сто брели по течению, пока не решились выползти на берег. Крон явно страдал от боли. Я усадил его на бревно, сфокусировал свое зрение таким образом, чтобы видеть крохотные жала, застрявшие в опухшем лице и плечах юноши, и принялся их вытаскивать, пользуясь вместо пинцета собственными ногтями.

Он всякий раз охал и дергался, но в конце концов я извлек все жала до единого, после чего намазал ему лицо мокрой глиной. Нох и остальные все еще хихикали. Лицо Крона было замазано таким толстым слоем глины, что остались видны лишь глаза да рот. Солнце уже склонялось к западу. Я сомневался, что мы успеем при свете дня отыскать медведя, не говоря уж о том, чтобы убить.

Однако меня заинтересовало данное Кроном описание реки за излучиной. Поэтому мы пошли прямиком через лес, покинув берег. Идти здесь было нелегко из-за густого подлеска. Нашу незащищенную кожу ранили колючки и обжигала крапива. Мы продирались сквозь кусты около получаса, прежде чем снова увидели реку - широко разлившуюся и превратившуюся в озеро.

А на полянке у воды сидел наш медведь, пристально вглядываясь в подернутую легкой рябью воду. Мы застыли, почти не дыша, под прикрытием густых кустов ежевики. С реки веял ветерок, унося наш запах прочь от чуткого нюха зверя, который не подозревал, что мы.

Огромный медведь размерами и бурым цветом шерсти напоминал барибала [млекопитающее семейства медведей; обитает в лесах Северной Америки]. Если б мы поставили Крона на плечи Ноха, стоявший на задних лапах медведь все равно оказался бы выше. Мне бросилось в глаза, что ледяное прикосновение реальности остудило пыл моих охотников. К дубраве той, о коей шел рассказ, Случайно он направился как раз, Чтоб, если ива, жимолость там есть, Из них гирлянду в честь любимой сплесть.

Он встретил солнце песнею живой: Привет тебе, прекрасный, свежий май! Мне свежих листьев для гирлянды дай! Бродя по чаще, он пришел на тропку, Где бедный Паламон скрывался робко От глаз людских, таясь в густых кустах: Силен был в нем безвинной смерти страх. Он про Арситу знать всего не мог, А знал бы, не поверил - видит бог. Но поговорку старую послушай: У поля есть глаза, у леса - уши.

Порой себя полезно поберечь: Немало может быть нежданных встреч. Что друг его оттуда недалек И слышит все, Арсите невдомек: Тихонько тот сидит в кустах ракиты. Когда довольно погулял Арсита И спел рондель [81] на превеселый лад, Он вдруг замолк, мечтаньями объят. Чудно порой ведет себя любовник: То на деревья лезет, то в терновник, То вверх, то вниз, как на колодце ведра, Как пятница - то сильный дождь, то вёдро Поистине, изменчива без меры, Сердца людей всегда мутит Венера: Как пятница, любимый день ее, Меняет вмиг обличив.

Да, у нее семь пятниц на неделе. Едва Арситы песни отзвенели, Он наземь сел, издав протяжный стон. Доколь от всех жестокостей Юноны У града Фив не будет обороны? Уже повержен, посрамлен Ваш царский род, о Кадм и Амфион! Увы, он первый строить стал Фиванский град, воздвиг вкруг града вал И первый принял царскую корону.

Я - внук его, наследник по закону. Природный отпрыск племени царей, - Кто я теперь? Невольник у дверей Смертельного жестокого врага, Как бедный сквайр, служу я, как слуга. Мне горшее велит Юнона злая: Свое прозванье всюду я скрываю. Арситой был я в оны времена, - Теперь я - Филострат: Все наше семя истребили. Остались я и Паламон-бедняжка. Его Тезей в тюрьме терзает тяжко. А чтоб меня кончине неминучей Предать, любовь стрелой пронзила жгучей Мне сердце.

Ах, навылет ранен. Меня подстерегает смерть. Увы, сражен я вашими глазами, Эмилия! И смерть моя - вы. Без чувств упав, лежал он долго.

Придя ж в себя, шагов услышал звук: То Паламон, почувствовавший вдруг, Как меч холодный в грудь его проник, Дрожа от гнева, бросил свой тайник; Едва он брата речь уразумел, Как, обезумев, бледный словно мел, Он поднялся из-за густых ветвей: Даму любишь ты мою, Из-за которой муку я терплю. Ты кровь моя, ты названый мой брат, - Уже корил тебя я в том стократ, - Оплел ты ложью герцога Тезея, Чужое имя принял, не краснея, Иль сам умру я, иль тебя убью.

Тебе ль любить Эмилию мою? Один люблю я, и никто. Я - Паламон, смертельный ворог твой. Хоть чудом я избавился от пут И хоть со мною нет оружья тут, Я не боюсь тебя! Погибнешь ты Иль бросишь об Эмилии мечты. Арсита в грозной ярости своей, Его узнав и слыша эту речь, Свиреп, как лев, из ножен вынул меч. Не будь ты одержим безумьем страстным И будь ты тут с оружием своим, Из рощи ты бы не ушел живым, А здесь погиб бы от руки.

Я отрекаюсь ото всех цепей, Которыми сковали наш союз. О нет, глупец, любовь не знает уз! Ее люблю тебе наперекор, Но так как ты ведь рыцарь, а не вор И даму порешил добыть в бою, То завтра же - я слово в том даю - Тайком от всех я буду в этом месте, Как рыцарской моей пристойно чести. И лучшую тебе доставлю сбрую, А для себя похуже отберу. И разошлись, друг другу давши слово Сойтись в дубраве той же завтра.

О Купидон, чьи беспощадны стрелы! О царство, где не признают раздела! Арсита мчится в город быстрым гоном. А поутру, в передрассветный час, Две ратных сбруи тайно он припас, Достаточных, чтобы в честном бою На поле распрю разрешить.

Он, на коне скача тайком от всех, Перед собой везет двойной доспех, И скоро он на месте сговоренном. Сошлись в лесу Арсита с Паламоном. Вся краска вмиг сошла у них с лица, Как у того фракийского ловца, Что у теснины сторожит с копьем И встречи ждет с медведем или львом; Он слышит, как сквозь чащу зверь спешит, Ломает сучья и листву крушит, И думает: Так оба побледнели от испуга, Когда в лесу увидели друг друга.

Они друг друга копьями ретиво Спешат разить, и длится бой на диво. Сказал бы ты, что юный Паламон В бою, как лев, свиреп и разъярен. Арсита ж, словно тигр, жесток и лют; Как кабаны, они друг друга бьют, Покрывшись белой пеною от злобы. Уже в крови по щиколотку оба. Но я в бою оставлю их сейчас И о Тезее поведу рассказ.

Судьбина - управитель неизменный, Что волю провиденья во вселенной Творит, как нам заране бог присудит, И хоть весь свет клянись, что так не будет, - Нет, нет и нет, - судьбина так сильна, Что в некий день нам вдруг пошлет она То, что затем в сто лет не повторится.

По правде, всем, к чему наш дух стремится, - К любви иль мести, к миру иль войне, - Всем этим Око правит в вышине. Пример тому Тезей могучий даст нам: К охоте он влеком желаньем страстным; Так лаком в мае матерой олень, Что вождь, с зарей вставая каждый день, Уж вмиг одет и выехать готов С ловцами, рогом и со сворой псов. Так сладостен звериный лов ему; Вся страсть и радость в том, чтоб самому Оленя сбить ударом мощной длани; Как к Марсу, он привержен и к Диане.

Был ясный день, как я вам говорил, И вот Тезей, веселый, полный сил, С Эмилией, с прекрасной Ипполитой, В зеленое одетой, и со свитой На лов звериный выехал с утра. Он к роще, недалекой от двора, Где был олень, как молвили Тезею, Дорогой ближней мчит со свитой всею И на поляну едет напрямик, Где тот олень искать приют привык; Там - чрез ручей и дальше до леска Желает герцог поскакать слегка Со сворою, что под его началом, Но, поравнявшись с тем лесочком малым, Взглянул он против солнышка - и вот Арситу с Паламоном застает.

Как два быка, ярятся в рукопашной Противники, мечи сверкают страшно. Но кто они - Тезею невдомек. Коня пришпорив, он в один скачок Пред разъяренною возник четой И, вынув меч свой, грозно крикнул: Под страхом смерти прекратить сейчас!

Теперь скажите, кто такие. Что бьетесь здесь, по дерзости своей, Без маршалов, герольдов и судей, Как будто выйдя на турнир придворный? Лишиться оба мы должны голов. Мы здесь два пленника, два бедняка, Которым жизнь несносна и тяжка. Как от сеньора и судьи, не надо Нам от тебя приюта и пощады: Сперва меня из милости убей, Но и его потом не пожалей. Хоть от тебя его прозванье скрыто, Но он - твой злейший ворог, он - Арсита, Под страхом смерти изгнанный.

Погибели он заслужил лихой. Он к воротам твоим пришел когда-то И ложно принял имя Филострата; Немало лет обманывал он вас И главным щитоносцем стал. Знай, что в Эмилью тайно он влюблен. Но так как близок мой предсмертный стон, Тебе во всем покаюсь откровенно.

Я - Паламон, пожизненный твой пленный, Расстался самовольно я с темницей. Я - твой смертельный, враг и к светлолицей Эмилии давно питаю страсть. У ног ее готов я мертвым пасть. Суда и смерти жду я без боязни, Но ты его подвергни той же казни: Достойный герцог тотчас дал ответ, Сказавши так: Признаньем вашим ваши же уста Вас осудили.

Это памятуя, От строгой пытки вас освобожу. От состраданья нежного и страха Рыдает королева Ипполита, И плачут с ней Эмилия и свита. Казалось, им безмерно тяжело, Что без вины постигло это зло Двух юношей владетельного рода, И лишь любовь - причина их невзгоды.

Заметив раны, что зияли дико, Вскричали все от мала до велика: Но наконец Тезей смягчился сам В высоких душах жалость - частый гостьХотя сперва в нем бушевала злость, Но после обозрел он в миг единый Проступки их, а также их причину, Хоть гнев его обоих осудил, Но разум вмиг обоих их простил. Он знал, что всякий человек не прочь По мере сил себе в любви помочь, А также жаждет выйти из неволи. К тому ж Тезей не мог смотреть без боли На дам, рыдавших в горе безысходном.

Приняв решенье в сердце благородном, Он так подумал: Когда от гнева отошел Тезей, Взглянул на все он светлым оком снова И громко молвил всем такое слово: Какую власть несешь в деснице ты! Препоны нет, что б ты сломать не мог, Поистине ты - чудотворный бог! Ведь можешь ты по прихоти своей Как хочешь изменять сердца людей. Вот Паламон с Арситой перед нами, Что, распростясь с тюремными стенами, Могли бы в Фивах жить средь всяких благ И знали, что я им смертельный враг И что убить их я имею власть, И все же поневоле эта страсть Сюда на смерть их привела обоих.

Не дивное ль безумье увлекло их, Которым лишь влюбленный заражен? Взгляните же на них со всех сторон: Прелестный вид, не правда ль? Все - в крови!

Так им воздал сеньор их, бог любви. Вот им достойная за службу плата, А оба мнят, что разумом богаты, Служа любви все жарче и бойчей. Смешней всего, что та, для чьих очей И начато все это шутовство, Ничуть не благодарна за него И ведает о распре их не боле, Чем та кукушка или заяц в поле. Но в жизни всё мы испытать хотим, Не в юности, так в старости дурим. Я признаюсь, что много лет назад Служить любви и сам бывал я рад. И знаю я, как зло любовь нас ранит И как жестоко род людской тиранит.

И, бывши сам не раз в тенетах тех, Я вам обоим отпускаю грех Из-за горячих слез как королевы, Так и Эмилии, прекрасной девы. Тут братья поклялись ему охотно, Прося прощенья и вассальных прав. И молвил он, прощенье даровав: И, однако Я говорю вам о своей сестре, Подавшей повод к ревности и преВы знаете, что, спорьте хоть до гроба, Венчаться с ней не могут сразу оба, А лишь один, и, прав он иль не прав, Другой уйдет, не солоно хлебав.

Двоих мужей возьмет она едва ли, Как вы б ни злились и ни ревновали. И вот я вам даю такой урок, Чтоб всяк из вас узнал в кратчайший срок, Что рок судил. Услышьте ж уговор, Которым я хочу решить ваш спор. Конечную вам объявляю волю, Чтоб возражений мне не слышать боле. Угодно ль это вам иль неугодно. Отсель пойдете оба вы свободно, Без утесненья, выкупа иль дани. А через год не позже и не ране Возьмите по сто рыцарей оружных Во всех доспехах, для турнира нужных, Чтоб этот спор навек покончить боем.

А я ручаюсь честью вам обоим И в том даю вам рыцарское слово, Что, коль осилит здесь один другого, - Сказать иначе, если ты иль он С дружиною возьмет врага в полон, Убьет его иль сгонит за межу, - Эмилией его я награжу, Раз он так щедро одарен судьбою. Ристалище же здесь я вам устрою. Как верно то, что бог мне судия, Так вам судьей бесстрастным буду. И спор тогда лишь будет завершен, Коль кто падет иль будет взят в полон. Теперь довольно с вас: Кто просветлел тут ликом?

А кто от счастья подскочил? Все лица были радостью залиты За двух соперников, когда Тезей Их осчастливил милостью. Все, без различья звания и пола, В признательности сердца пали долу, Фиванцы ж много раз и особливо. И вот с надеждою в душе счастливой Они, простясь, отправились назад В свой крепкостенный и старинный град. Меня, пожалуй, люди упрекнут, Коль щедрости Тезеевой я тут Не помяну. Он тщился всей душой По-царски пышным сделать этот бой, И не было подобного турнира, Могу сказать, от сотворенья мира.

Округой в милю там была стена - Из камня вся и рвом обнесена. Амфитеатр из многих ступеней Был вышиною в шестьдесят пядей. Кто на одной ступени восседал, Уже другому видеть не мешал. Врата из мрамора вели к востоку, Такие ж - к западу, с другого боку.

И не найти нигде, скажу по чести, Сокровищ, столько на столь малом месте. Обрыскан был весь край и вдоль и вширь; Кто геометром был, кто знал цифирь, Кто был создателем картин иль статуй - Им всем Тезей давал и стол и плату, Стремясь арену выстроить, как. Чтоб совершались жертвы и обряды, Велел он на вратах восточных в честь Венеры, божества любви, возвесть Молельню и алтарь, а богу битвы На западе для жертв и для молитвы Другой алтарь украсил он богато, Потребовавший целой груды злата; А с севера на башенке настенной Из глыбы алебастра белопенной С пурпуровым кораллом пополам Диане чистой драгоценный храм Возвел Тезей, как лишь царю под стать.

Но я забыл еще вам описать Красу резьбы, и фресок, и скульптур, Обличье и значенье тех фигур, Что дивно украшали каждый храм. В Венериной божнице по стенам Ты увидал бы жалостные лики: Весь Киферон [82], пожалуй, без изъятья Где водружен Венерин главный трон В картинах на стене изображен И сад ее во всем своем веселье.

Венера правит миром без препон. Весь этот люд в ее сетях увяз. Два-три примера вдосталь говорят, Но я б набрал и тысячу подряд. Там статуя Венеры, вся сверкая, В обширном море плавала нагая; Ее до чресел море облегло Волной зеленой, ясной, как стекло. В ее деснице - лютня золотая, Над головой голубок реет стая, А на кудрях, являя вид приятный, Лежит из роз веночек ароматный. Пред ней стоит малютка Купидон, Два крылышка на спинке носит он, К тому ж он слеп как всякий часто зрелВ руке же лук для светлых острых стрел.

А почему мне не поведать вам О живописи, украшавшей храм, Что герцог Марсу ярому обрек? Расписан был он вдоль и поперек. Подобно недрам страшного чертога, Большой божницы яростного бога В краю фракийском, хладном, ледяном, Где, как известно, Марсов главный дом. Там на одной стене была дубрава, Где все деревья стары и корявы, Где остры пни, ужасные на вид, Откуда зверь и человек бежит.

Шел по лесу немолчный гул и стук, Как будто буря ломит каждый сук. А под холмом, прижат к стене откосной Был храм, где чтился Марс Оруженосный, Из вороненой стали весь отлит; А длинный вход являл ужасный вид.

Там слышен был столь дикий вой и рев, Что ворота дрожали до основ. Лишь с севера сквозь дверь струился свет: Отсутствовал окошка всякий след, Откуда б свет мог доходить до глаза, А дверь была из вечного алмаза, Обита крепко вдоль, и вширь, и вкось Железом; и чтоб зданье не тряслось, Столп каждый изумительных палат, Сверкавший сталью, с бочку был в обхват. Там мне предстал Измены лик ужасный, Все Происки и Гнев багряно-красный, Как угли раскаленные в кострах, Карманная Татьба и бледный Страх, С ножом под епанчою Льстец проворный, И хлев горящий, весь от дыма черный, И подлое убийство на постели, Открытый бой, раненья, кровь на теле, Раздор с угрозой и с кровавой сталью Весь храм был полон воплем и печалью.

Самоубийцу я увидел там: Живая кровь течет по волосам И гвоздь высоко меж волос торчит; Там настежь хладной Смерти зев раскрыт; Средь храма там стоит Недоли трон, Чей лик унылой скорбью омрачен; Там слышал я Безумья хохот дикий, Лихую Ругань, Жалобы и Крики; Там искаженный труп лежит в кустах; Там тьма поверженных кинжалом в прах; Добычу там тиран подъял на щит; Там град, который до основы срыт; Там флот сожженный пляшет средь зыбей; Хрипит охотник в лапах медведей; Младенца в зыбке пожирает хряк; Ошпарен повар, в чьих руках черпак.

Марс не забыл во злобе ни о ком: Раздавлен возчик собственным возком, Под колесом лежит он на земле. Клевреты Марса там - в большом числе: Там оружейник, лучник и коваль, Что в кузне для мечей готовит сталь. А выше всех - Победа в бастионе Сидит с великой почестью на троне; Преострый меч у ней над головой Висит на тонкой ниточке. Как пал Антоний, как Нерон великий, Как Юлий пал, изображали лики. Их не было еще в те времена, Но их судьба там наперед видна, Как Марсова угроза.

Те фигуры Все отражали точно, как с натуры. Ведь в вышних сферах Судьбы начертали, Кто от любви умрет, а кто от стали. Много есть Их в старых книгах, всех не перечесть. На колеснице - Марсов грозный лик; Он весь в оружье, взор безумен, дик.

И две звезды над ним горят, сверкая, Одна - Пуэлла, Рубеус - другая: Им в книгах эти имена даны. Так был написан грозный бог войны: Кровавоглазый волк у ног лежал И человечье мясо пожирал. Все тонкой кистью выведено строго С почтеньем к славе ратоборца-бога. Теперь Дианы-девственницы храм Как можно кратче опишу я. Как по стенам от пола до вершины Написаны различные картины Лесной охоты девственницы чистой.

Я видел там, как бедная Калисто Под тяжестью Дианиного гнева Медведицею сделалась из девы, А вслед за тем - Полярною звездой Так понято все это было мнойА сын ее был превращен в светило. Вот Актеон, в оленя превращенный За то, что зрел Диану обнаженной. Там псы его так видел я воочьюНе опознавши, растерзали в клочья.

И не одно еще я видел чудо, О коем вам рассказывать не. Богиня, на олене восседая, У ног своих щенят держала стаю, А под ногами - полная луна Взошла и скоро побледнеть должна.

Хоть весел плащ зеленый на Диане, И лук в руке, и туча стрел в колчане, Но взор богини долу обращен, Где в мрачном царстве властвует Плутон. Пред ней лежала женщина, стеная: Ее терзала схватка родовая, И так взывала бедная к Люцине [85]: Ты всех сильней, богиня!

Построили арену, и Тезей, С большим расходом для казны своей Воздвигший и ристалище и храм, Доволен делом был по всем статьям. Но про Тезея слушать подождите: Вернусь я к Паламону и Арсите. Уже подходит близко день возврата, Чтоб, с сотнями явившись, оба брата, Как я сказал, свой разрешили спор.

И вот к Афинам, помня уговор, Противники ведут по сто бойцов: В оружье - все, и каждый в бой готов. Поклясться мог бы всякий человек, Что с той поры, как создан мир, вовек Поскольку дело доблести касалось На море иль на суше не сбиралось Героев столько на столь малом месте: Всяк, кто привержен был к военной чести И кто себя хотел прославить в мире, Просился быть участником в турнире.

И рад был тот, кто избран был в тот час: Случись хоть завтра это все у нас, То ль в Англии, то ли в стране иной, - Как вам известно, паладин любой, Что любит par amour и полон сил, С охотою бы в этот бой вступил. За даму биться каждый рыцарь рад: Такой турнир - отрада из отрад. Не менее удачлив Паламон: Бойцы к нему идут со всех сторон. Один приехал на лихом коне, В кафтане боевом или в броне; Другой в двойной кирасе в бой спешит, Держа иль круглый, или прусский щит; Гордится третий поножей красою; Секирою иль палицей стальною: Все то, что ново, старина знавала.

Так всякий был, как я сказал сначала, По вкусу своему вооружен. Ликург, кого фракийский чтит народ, - Воинственен лицом, чернобород, Горят во лбу очей его орбиты, Багряно-желтым пламенем залиты. Глядит он, грифа грозного страшней, Из-под густых расчесанных бровей.

Он крупен телом, крепок и высок, Отменно длиннорук, в плечах широк. Он, по обычаю своей земли, Стоял на колеснице, что везли Волы четверкой, все белее мела. Взамен камзола сверх брони висела Медвежья шкура, угольев черней, Горя, как златом, желтизной копей. Его власы спадают вдоль спины; Как ворона крыло, они черны. Венец тяжелый, в руку толщиной, На волосах горит, весь золотой, Алмазами, рубинами блистая, Вкруг колесницы - белых гончих стая, Бычков по росту, двадцать штук - не мене, Чтоб натравить на льва их иль оленя.

На псах, что все в наморднике тугом, Златой ошейник с кольцами кругом. Вассалов сотню царь ведет с собой Свирепых, ярых, снаряженных в бой. С Арситой ехал книги говорят Индийский царь Эметрий в стольный град. Гнедой скакун, весь в стали вороненой, Покрыт расшитой золотом попоной. Сам царь подобен богу воинств Марсу. Камзол с гербом - чистейший шелк из Тарса [86], На нем же - жемчуг белый, крупный, скатный.

Седло обито золотом презнатно. А с плеч его свисает епанча, Горя в рубинах, алых, как свеча, И волосы, все в кольца завитые, Блестят на солнце, словно золотые; Глаза - лимонно-желты, нос - высок, Округлы губы, свеж румянец щек.

Слегка веснушки лик его пестрят, Как исчерна-шафранных пятен ряд. Взор, как у льва свирепого, горит; Лет двадцать пять царю ты дашь на вид. Уж в бороде его густеет волос, Как трубный грохот, громыхает голос, Венок лавровый вкруг его главы Пленяет свежей зеленью листвы. А на деснице держит он для лова Орла лилейно-белого ручного. Сто рыцарей владыке служат свитой; Все - в латах, но с главою непокрытой.

Все пышностью похвастаться могли: Ведь графы, герцоги и короли Сошлись, чтоб защищать любовь и честь И рыцарство на высоту вознесть.

Ручные львы и барсы там и тут Во множестве вслед за царем бегут. Так весь синклит владетельных господ В воскресный день сошелся у ворот И на заре вступает в город сей. Достойный герцог и герой Тезей, Введя их всех в свой стольный град Афины И посадивши каждого по чину, Всех угощал и не жалел хлопот, Чтоб всем достойный оказать почет.

И было мненье общее гостей, Что мир не знал хозяина щедрей. О музыке, об услуженье в залах, О всех подарках для больших и малых, О пышности Тезеевых хором, О том, как разместились за столом, Какая дама всех красой затмила Иль пеньем, пляской, или говорила Про жар любви чувствительнее всех, И сколько было соколиных вех, И сколько псов лежало под столом, - Ни слова вам я не скажу о.

Я к самой сути перейти спешу И вашего внимания прошу. Под воскресенье ночью Паламон Услышал ранний жаворонка звон; Хоть до зари еще был час-другой, Но жаворонок пел, и наш герой С благоговеньем в сердце, духом бодр, Для богомолия покинув одр, Пошел к богине, что царит в Кифере, Сказать иначе, к благостной Венере.

В час, посвященный ей, герой пошел К арене, где стоял ее престол, И, в скорби сердца ставши на колени, Излил поток смиреннейших молений: Ты радуешь вершины Киферона! О, ради давней нежности к Адону [87], На горький плач мой с жалостью взгляни, К смиренной просьбе слух свой преклони. Ах, сердце мук моих не выдает, Я так смятен, что слов недостает.

Пресветлая, меня ты пожалей! Ты знаешь злую скорбь души. Все мудро взвесь и помоги, богиня! Тебе клянусь, что я готов отныне Всей силою служить одной тебе И с девственностью в вечной жить борьбе, Я в том клянусь, но помоги сперва. Я взял оружье не для хвастовства И не прошу на завтра ни победы, Ни почестей, ни славы-непоседы, Что вверх и вниз колеблется волной, - Владеть хочу Эмилией одной, До самой смерти только ей служа.

К ней путь мне укажи, о госпожа! Мне все равно, как мы закончим прю: Они меня иль я их поборю, Лишь деву мне бы сжать в тисках объятий! Ведь сколь ни властен Марс, водитель ратей, Но в небе ты владеешь большей силой: Коль ты захочешь - завладею милой, Век буду чтить я храм твой за победу; Куда я ни пойду и ни поеду, Тебя не поминать я не смогу.

Закаленные в крови ножные латы

Но если ты благоволишь к врагу, Молю, чтоб завтра погрузил копье Арсита в сердце бедное. Мне все равно, пусть я паду убитый, Раз под венец она пойдет с Арситой. Не отвергай моленья моего, Дай мне Эмилию, о божество! Хоть знак отсрочивал блаженства час, Но знал он: Неравных три часа минуло там С тех пор, как он пошел в Венерин храм. Тут встало солнце, и Эмилья встала И дев своих с собою в путь собрала. Во храм Дианы шествуют девицы, Неся огонь зажженный для божницы И разные куренья и покров Для принесенья жертвенных даров, И мед в рогах - и все, что только надо По правилам старинного обряда.

Дымится убранный роскошно храм Благочестивая Эмилья там В воде проточной тело искупала Не смея выдать тайну ритуала, О нем лишь краткий сделаю отчет, Хотя подробностей тут каждый ждет; В них нет для благомыслящих вреда, Но сдержанным быть лучше. Смиренья бесконечного полна, Диане так промолвила она: Все мысли, все желания во мне Ты знаешь уж давно, богиня дев!

Не дай познать мне месть твою и гнев, Которыми, богиня, Актеона Ты покарала зло во время. Хочу я девой круг свершить земной, Не быть ничьей любезной иль женой: В твоей я свите знаешь хорошо ты Люблю свершать веселую охоту; Меня влечет бродить в лесной чащобе, А не детей вынашивать в утробе, И не ищу я близости к мужчине. Ведь ты сильна, так помоги ж мне ныне Во имя сущности твоей трехликой! По милости им дай, молю тебя, Покой и дружбу снова обрести, Сердца их от меня ты отврати.

Неугомонность мук и пыл страстей, Желанье их и жар, как дым, рассей Иль обрати их на другой предмет. Но коль в тебе благоволенья нет И неугодный рок меня принудит Взять одного из них, пусть это будет Тот, кто меня желает горячей.

Ты - чистая, ты - страж, что нас хранит! Ты честь мою спаси и сохрани! Сияли два огня на алтаре, Пока молилась дева на заре, И вдруг узрел ее смущенный глаз Чудесный знак: Эмилию объял столь грозный страх, Что, чуть не помешавшись, вся в слезах Она глядела на чудесный знак И от испуга растерялась так, Что страшным воплем огласила храм.

И вдруг Диана появилась там: Охотницей она предстала с луком И молвила: Среди богов небесных решено, Записано и клятвой скреплено: Ты одному из тех дана в удел, Кто зло и муку за тебя терпел. Которому из двух, я не скажу. При сих словах в колчане у богини Издали стрелы громкий звон и стук И вот она из глаз исчезла.

Эмилия, в смятении лихом, Воскликнула: Затем она пошла к себе домой, А я рассказ сейчас продолжу. В ближайший час, что Марсу посвящен, Пришел Арсита к богу на поклон, К свирепому, чтоб принести, как надо, Ему дары по отчему обряду, И с тяжким сердцем к Марсу, богу битвы, Благочестивые восслал молитвы: Прими ты жертву скромную мою.

И если я, хотя и юный воин, Величью твоему служить достоин И числиться подвижником твоим, Не будь к моей тоске неумолим. О, вспомни муки, вспомни те огни, Что жгли тебя желаньем в оны дни, Когда Венерой услаждался ты, Во цвете свежей, светлой красоты Твоим объятьям отданной в неволю. Ведь сам тогда познал ты злую долю, Когда, застав с женой своей, Вулкан Тебя поймал в тенета, как в капкан. Во имя этих мук души твоей Меня в страданьях тяжких пожалей.

Той, для кого терплю я муки эти, И горя нет, тону я иль плыву. Так помоги же завтра мне в бою, Огонь, тебя сжигавший, памятуя И тот огонь, в котором здесь горю.

славные поножи со знаком медведя

О, дай мне завтра над врагом управу. Мой будет труд, твоя да будет слава. Твой главный храм сильнее чтить я буду, Чем храмы все; тебе в угоду всюду, Всегда блистая в мастерстве твоем, - Повешу у тебя пред алтарем Свой стяг и все оружие дружины, И никогда до дня моей кончины Перед тобою не угаснет свет. А на себя я наложу обет: И бороду и кудри, что доселе Еще вовек обиды не терпели От бритв и ножниц, я тебе отдам, Твоим слугой до гроба буду.

Умолкла речь могучего Арситы. Тут кольца те, что в двери были вбиты, И сами двери загремели. На миг Арситу обуял испуг. Огни, что он на алтаре возжег, Сияньем озаряли весь чертог, И сладкий аромат струился.

Арсита поднял длань и, фимиам В огонь подбросив, всех обрядов круг До самого конца свершил. И вдруг Кольчугой идол загремел, и глухо Сквозь гул, как шепот, донеслось до слуха: Надежды полон, с радостной душой Арсита полетел на свой постой, Как птах, что свету солнечному рад. Но в небесах пошел такой разлад, Так за своих боролись подопечных Венера, божество страстей сердечных, И грозный Марс, оруженосный бог, Что сам Юпитер их унять не. Но вот Сатурн, холодный, бледный царь, Что много знал случившегося встарь, Сноровкою и опытом силен, Нашел исход для спорящих сторон.

Недаром старость, говорят, сильней, Чем юность, зрелой мудростью своей: Юнца всегда перемудрит старик. Сатурн, чтобы утишить шум и крик Хоть мир противен был его натуреНашел благое средство против бури. Я корабли топлю в волне морской, Я в темной келье узника сушу, Я вешаю за шею и душу. Мне служат распря, грубая расправа, Крамола, ропот, тайная отрава; Я мщу, казню, нещадно кровь лия, Когда в созвездье Льва вступаю.

Я - разрушитель царственных палат; Мигну, и трупы плотников лежат Под башней иль стеною сокрушенной. Я схоронил Самсона под колонной. Я - повелитель недугов холодных, Предательств темных, козней подколодных, Я насылаю взором злым чуму.

Все меры я приму, И будет твой ревнитель Паламон, Как ты сказала, девой награжден. Теперь оставлю я богов верховных, И Марса, и богиню мук любовных, И изложу - сколь можно, без прикрас - Конец того, о чем я начал сказ. Великий праздник зашумел по граду, К тому же месяц май дарил отраду Сердцам людей, и вот за часом час Шли в понедельник игрища и пляс, И там Венере все служили рьяно.

Но так как все же надлежало рано Заутра встать, чтоб видеть грозный бой, Все к ночи удалились на покой. А поутру, едва лишь день блеснул, От скакунов и сбруи громкий гул Загромыхал по всем дворам подряд, К дворцу помчалось много кавалькад Из знатных лиц на скакунах проворных. Там много сбруй сверкало - светлых, черных, Сработанных роскошно и богато, Стальных, расшитых, кованных из злата. Сверкают щит, кольчуга, пышный стяг, С златой насечкой шлем, камзол, чепрак.

На скакунах - нарядные вельможи. Здесь ратный муж с ним щитоносец тоже Вбивает гвоздь в копье иль чистит щит, Подвязывает шлем, копье крепит, У всех работа, все про лень забыли: Грызет узду златую конь, весь в мыле; Проворный мастер оружейных дел С напилком, с молотком везде поспел; Все граждане и йомены пешком Валят толпой, и каждый с посошком. Гудки, литавры, трубы и рожки, Чей клич кровавый так бодрит полки.

Дворец набит народом до отказа; Здесь трое, десять там, гадают сразу, Кто выйдет победителем из боя. Один твердит одно, другой - другое Одним чернобородый витязь мил, Других кудрявый юноша пленил: Он, молвят, лют и сильный даст отпор: Ведь в двадцать фунтов у него топор. Толпа шумела громко и гадала, А между тем давно уж солнце встало, И пробудился сам Тезей великий Под этот говор, музыку и клики. Но не расстался он с дворцом богатым, Пока соперников к его палатам Не проводили с почестью большой.

Вот у окна сидит Тезей-герой, Как бог на троне, пышно разодет; Внизу ж - народ, собравшийся чуть свет Владыке своему воздать почет И выслушать, что им он изречет. Герольд с помоста возгласил: Когда в толпе угомонились крики, Он огласил желание владыки: И вот, чтоб им не дать погибнуть в поле, Он прежнюю свою меняет волю. Под страхом смертной казни на турнир Да не возьмет никто пращей, секир, Ни самострела, лука иль ножа; Пусть колющего малого меча Никто из них не носит на боку; Противникам лишь раз на всем скаку С копьем наточенным сойтись обоим И, защищаясь, биться пешим боем.

Пусть побежденный будет взят в полон, Но не убит, а к вехам отведен И по взаимному пусть уговору Он там стоит до окончанья спора. Но если вождь ваш этот или тот Сам будет взят иль ворога сшибет, Немедленно закрыто будет поле. Бог в помощь вам! Оружье - длинный меч и с ним дубина. Тут глас народа до небес достиг, Все радостно вскричали в тот же миг: Всем возвещает струн и труб игра, Что поспешить к ристалищу пора.

Широких улиц проезжают ряд; Роскошною парчой увешан град. Величественно едет герцог сам, А два фиванца рядом по бокам; Вослед за ним с сестрою Ипполита, А позади - вся остальная свита: Все по двое по должности и чину. И так они спешат через Афины И на арену прибывают к сроку: Светило не ушло еще с востока.

Высоко, пышно восседал Тезей, Супруга же его с сестрой своей И с дамами уселись все по сходам. А скамьи все кишмя кишат народом. С закатных врат под Марсовой защитой Въезжает сотня, что пришла с Арситой. Под алым стягом выступает. И в тот же миг с востока Паламон Вступает в круг с лицом и видом смелым - Венерин паладин под стягом белым. Хоть обыщи весь мир и вдоль и вкось, Тебе бы отыскать не удалось Других дружин, столь сходных меж собой; Признал бы, думаю, знаток любой, Что были в них все качества равны: И доблести, и возраст, и чины - Подобраны все были так, как.

Их всех построили тотчас в два ряда И имена прочли, чтоб знать по чести И без обмана, что их ровно двести. Закрыли круг, и клич пошел вдоль строя: Вот в западной дружине и в восточной Втыкаются древки в упоры прочно, Вонзился шип преострый в конский бок, Тут видно, кто боец и кто ездок. О толстый щит ломается копье.

Боец под грудью чует острие. На двадцать футов бьют обломки ввысь Вот, серебра светлей, мечи взвились, Шишак в куски раздроблен и расшит, Потоком красным грозно кровь бежит.